?

Log in

No account? Create an account

...для · мира · и · розы...

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
...Отсутствие страха оказалось заразным как простуда. Подобно аромату голубой розы из «Не покидай», оно охватывало всякого, кто с ним сталкивался, но при этом не был болен ни артиллерическим, ни аллигаторским, ни даже аллергическим насморком. Еще неделю назад казалось, что большего болота из осторожности и опасения на этой земле не найти. А тут «островок Свободы». На несколько дней в центре тоталитарного государства на главной площади страны возникла маленькая свободная, совершенно утопическая, страна. Где в полный голос провозглашались лозунги на «большой земле» просто немыслимые. Где каждый находил себе место и старался помочь, чем может. Возможно, это и было то идеальное анархическое общество из трудов теоретиков, не достижимое в реальности. Дел хватало всем: кто-то стоял в оцеплении, кто-то держал флаги, кто-то готовил, кто-то разносил еду и носки.
Тогда, двадцатого мы ходили по площади в надежде найти тот очаг, с которого все могло начаться. Первые палатки на льду, сносимые моментально милицией. Я до сих пор не знаю, кто меня в последний момент поймал за шкирку и поставил на ноги, когда меня оттолкнул омоновец от палатки, которую мы помогали устанавливать. Первая живая цепочка, вот она уже двойная. И смс-ки: «Танька, дурная, иди домой!»
Первая ночь, самая сильная из всех, держала в напряжении каждого, кто там был. Она была первая, первая в стране, в которой этого произойти просто не могло, в которой бы никто не поверил, что это было, если бы не последующие дни и ночи. После нее, я ощутила, что есть в этой стране Люди, Человеки. В последующие ночи, наверное, больше не было такого накала страстей, как в ту первую, такого напряжения от осознания, что сейчас может все закончиться, что ОМОН сметет нас, как мусор, загрязняющий идеальную картинку всенародного благополучия. И больше никогда так резко не чувствовалась слабая, но искренняя надежда: «А вдруг простоим? А может выстоим?». Единство, родство и уважение к тем, кто остался – с этими чувствами мы встречали рассвет. Ощущение было одно: мы «Разам!» и мы Выстояли! Да, Первый Рассвет, наконец, наступил, проехал первый автобус, родились первые крики «Далучайся». Утром, обходя лагерь, я смотрела на уставшие лица, но с сияющими глазами и думала: «Гвозди бы делать из этих людей»…
Можно много и философски рассуждать о глупости или мудрости этого поступка, но чего не отнимешь у этих людей, так это искренности и мужества. Странно, никогда более я не чувствовала такой квинтэссенции свободы, как тогда, в центре тоталитарного государства на главной площади страны, до невозможной остроты усиленной конечностью происходящего, с острым запахом близости Власти и ожиданием весны. Это было безвременье. Время растянулось, растеклось подобно озеру, со дна которого берега не видно. Немыслимый берег, это было очевидно, рано или позно поднимется из глубин. Но не сейчас, и это главное. Странное ощущение пространства и времени, думаю, объяснялось, прежде всего, хроническим недосыпанием, недоеданием и усталостью. И такая далекая и чужая мысль: «Интересно, сколько еще организм может черпать силы в себе?»
И никогда я не видела в жизни такого ирреального противостояния белого и черного, чистоты и грязи: смелость, честность, вера и взаимопомощь против молчаливого страха, вездесущего вранья и предательства. Как на маленькой войне, все и полезло-то: кто кем является на самом деле. Вроде одни книги в детстве читали, откуда же все это берется?
Простояв ночь в оцеплении, можно было узнать все про жизнь своих соседей. И рассказать про свою. Рядом оказывались, стоя плечом к плечу, люди всех возрастов, забыв о вечной проблеме «отцов и детей». Рядом с рабочим стоял программист, объясняя тому, что программист – это не криминальный авторитет, а почтенный отец семейств держал кольцо, сцепив руки с анархистом, белорус с поляком, а украинцем с русским.
Постепенно образовались свои вахты: ночные, утренние, дневные и вечерние. Особенно это чувствовалось, когда приходил днем и не мог найти никого из «своих». Впервые я поняла это, когда во вторую ночь, только придя, мне нужно было попасть внутрь периметра, то ли за порцией лекарств, то ли за главной ценностью лагеря (естественно, после чая) – носками. Ткнулась в одном месте, меня не пустили, и я пошла искать «другой» вход, когда услышала: «А, это ты… Проходи!». Я расцвела… Знаете, согревает не хуже батареи…
Теплую одежду, еду, лекарства проносили как листовки в осажденном Минске времен Великой Отечественной. Кухня, шоколадки и бульон в баночках, плов в мешочках, а также намотанные через грудь, словно патронташ, килограммы сосисок и термоса за пазухой. А еще носки по карманам, по 3 свитера и 2 шапки, напяленные на себя. На площади родился известный сейчас анекдот про гаишника, который останавливает машину и спрашивает:
- Еда, вода, чай есть?
- Нет, только наркотики.
- Ладно, проезжай…
И был он не то, чтобы анекдотом, и вызывал скорее нервный смех, смешанный с горечью и злостью. Встречи тех, кто приносил и провожания тех, кто уходил. Чем больше удастся собрать группу, тем больше шансов безопасно пронести еду.
Кухня – вообще отдельная история. Мы знали, если баночка с супом – значит, бабушка принесла, если коробка шоколадок – бизнесмен. Помню, как на вторую ночь, благодаря еще не сильному контролю, солидная пара на шикарном авто передавала пакеты с горячим чаем из МакДака.
Хоть и приходилось готовить в перчатках, те, кто занимался кухней, наверное, были единственными из всего палаточного городка, кто воспринимал мороз как положительное явление – если бы не минусовая температура, конец лагеря мог быть намного более скоротечным и не столь героическим. Окруженные бесконечными мешками с хлебом, колбасами, сырами, шоколадом, салом, какими-то баночками с супами и кашами и, главное, бесконечно прекрасной уходящей вдаль вереницей термосов, девушкам приходилось ютиться на маленьком клочке, перешагивая между пакетами как цаплям.
Я не буду писать про милицейские кордоны, про серых людей в штатском в одинаковых ботинках и про их колючие все контролирующие взгляды. Про ОМОН, которого бесили наши крики: «міліцыя з народам». Про обыски и задержания, все кто был там – видел, кто не был - уже читал. Хочу только привести здесь одну цитату: «…Самая большая ошибка, которую за последнюю неделю допускали аналитики, — это попытка сравнить Беларусь с Украиной времен оранжевой революции. Беларусь можно сравнивать разве что с Польшей начала восьмидесятых, с Польшей начала «Солидарности».
И потому Октябрьская площадь с ее тремя сутками существования, возможно, оказалась даже сильнее, чем Майдан. Потому что Майдан ни за что не смог бы случиться при диктатуре. На Майдан привозили еду и одежду — и уезжали за следующей партией. На Октябрьскую площадь привозили еду и одежду — и отправлялись в тюрьму. Ректоры киевских вузов официально освобождали студентов от занятий, чтобы те шли на Майдан. Ректоры минских вузов объявили, что все студенты, арестованные на Октябрьской площади, будут отчислены. Майдан мог возникнуть только в свободной стране. Палатки на Октябрьской площади в тоталитарной стране не могли появиться по определению. Но появились…». (27/03/2006, Ирина Халип, «Новая газета»).
Так было. И неверие таяло как снег, даже под этими морозами, уступая место надежде...
Приближалось 25 марта, день единого оппозиционного митинга, дождаться которого с этим мозолящим глаза лагерем на площади, было бы для власти плохим, очень плохим тоном. Но чем сильнее была усталость, тем сильнее мы погружались в ритм городка, растворялись в нем, и тем больше притуплялось напряжение. «Мы разам!» и этого достаточно!..
(Март-апрель 2006)




















* * *
Да что за жисть така, коли нельзя хлопцу почуять ледяные ветры Судьбы под своим килтом без того, чтоб не сбежалась толпа, вопящая, что он помер...

- И что вы будете делать с этой пищей?
- Отложу ее про запас. (...) Я откладываю ее про запас в других людей. Диву даешься, чего только нельзя запасти в других людях.

Там был беззубый, поеденый молью лев; канатаходец, чей канат был натянут лишь в нескольких футах над землей и метатель ножей, кидавший ножи в пожилую женщину в розовом трико, стоящую на большом вращающемся деревянном диске. Так в нее ни разу и не попал.

Нельзя отказывать людям в помощи лишь потому, что они глупы, забывчивы или неприятны.

- Так быть не должно.
- Не бывает так, как должно или как не должно. Бывает лишь то, что случается и то, что мы сами делаем.

- Чтоб тебе в пасть ежик написал!

Но коли ты назвался ведьмой и надел остроконечную шляпу, то все равно что стал полицейским. Люди видят не вас, а вашу униформу.

Со звездами легко, с людьми - трудно.

Научиться не делать что-то так же трудно, как научиться это делать. А может быть и труднее.

Вот потому мы и ходим по деревням и лечим и все прочее. Нет, конечно, и потому, что людям нужна помощь. Но прежде всего потому, что так ты обретаешь центр тяжести и не колеблешься. Наша работа, она фиксирует нас. Сохраняет человечность, удерживает от хихиканья.

Какое могущество! Какое дивное могущество! Взять биллион триллионов тонн пылающей материи, огонь невообразимой силы, и превратить его в песню! Вы созидаете маленькие мирки, маленькие истории, возводите раковины вокруг своего разума, ограждающие вас от бесконечности и позволяющие вам просыпаться по утрам без криков.

Учитель был немного не в себе, даже для учителя, но в его словах был несомненный смысл. Он сказал, что наиболее изумительным во вселенной является то, что рано или поздно, все существующее будет сделано из того, что уже когда-то существовало, хотя на это может потребоваться не один миллион лет.

Будучи кельдой, она поприветствует воина, возвратившегося домой. Будучи женой, она расцелует мужа и пожурит за долгое отсутствие. Будучи женщиной, она таяла, испытывая облегчение и благодарность.

Если вы не знаете, когда быть человеком, вы не знаете и когда быть ведьмой.

Почему мы уходим? Чтобы можно было вернуться назад. Чтобы новыми глазами и в новых красках увидеть покинутое тобой место. Вернуться обратно совсем не то, что никогда не покидать его.

- Я вернулась! - объявила она. - Лучшей, чем была, когда уходила!

(Терри Пратчетт "Шляпа, полная небес...")
* * *
Эллен. Моя жена: я чувствую, что понимаю ее хуже, чем иностранного писателя, умершего сто лет назад. Это аберрация или это нормально? Книги говорят: она сделала это, потому что... Жизнь говорит: она сделала это, потому что сделала. Книги — это где вам все объясняют; жизнь — где вам ничего не объясняют. Я не удивляюсь, что некоторые люди предпочитают книги. Книги придают жизни смысл. Единственная проблема заключается в том, что жизни, которым они придают смысл, — это жизни других людей, и никогда не ваша собственная.
(Джулиан Барнс)
* * *
Раньше трубадуры и менестрели воспевали красоту и любовь, а теперь поэты-песенники.
* * *
Люблю людей. Люблю за саму возможность роста.
Человека разумного, как вид, стоит уважать хотя бы за мужество "быть". И при этом не только существовать, но еще и созидать, не взирая на "shit happend".
...За силу становиться лучше и продолжать любить. За умение превращать "дерьмо" в "удобрения". За то, что "вопреки"!)
Да, не всегда (и даже бывает, что и не часто), но по сравнению с общим объемом страданий процент просто ошеломляет!))
* * *
* * *
* * *
Попросили написать "смотреть иль не смотреть". Спектакль "Бегчы з Эльсінора альбо Гамлет навыварат" (РТБД). Итак...

Отдельный спектакль начинается, когда зрители выходят из зала: смущенные (что это было?), напряженные (как этот трэш пустили в Театр), счастливые (Ооо! Ну, наконец-то что-то новенькое!), ехидные (а это те, что радуются, глядя на смущенных)... Для белорусского театра – это взрыв!)
Весь первый акт, старательно выискивая трансформации персонажей и аллюзии автора на первоисточник, проникаешься мыслью, что Фатум, именованный в данном случае Уильямом, не выпустит ни одну пешку с поля. История будет закончена. Сюжет неизменен, вопрос не в том «быть или не быть», а лишь в том, как быть и кем. Бежать некуда. И это красиво!
А потом наступает второй акт, и вместе с ним озарение, что ты пришел в театр на Тарантино (это, кстати, для меня достоинство))! Свежесть этого чувства забавляет, а в совокупности с экзистенциальной мыслью о неизбежности сюжета нашей жизни согревает на протяжении всего спектакля.
Игры с образами, персонажами, сюжетными поворотами радуют как в детстве посещение утренника: блеск, мишура, шишки да иголки. Атмосферно, драйвово, энергично. Сценография хороша, музыка беспроигрышна. Местами даже пробивается мысль, немедленно заваленная, правда, играми с предметами и смыслами, но пробивается же!)
В целом спектакль оставляет неоднозначное впечатление, будто бы едешь по разбитой дороге, перескакивая с картинки на мысль и с мысли на картинку. Не успевая насладиться зрелищем, спотыкаешься об идею, а попытки схватить мысль обрываются сочной картинкой. Стробоскоп из сцен, мыслей и идей, ритмичный, яркий и хаотичный, который, к сожалению, в гениальное произведение не складывается. Много чудесных сцен, но не остается ощущения цельности.
Вместе с тем, спустя несколько месяцев после премьеры спектакля, воспоминания о нем вызывают милую улыбку (ах, эти режиссерские и актерские шалости))) и мысли «а не повторить ли ЭТО?!». Что, наверное, само по себе прекрасно.)
Фарш и постмодернизм, постмодернизм и фарш. В любой последовательности! Взвесьте себе того или другого.
Быть или не быть? Для любителей постмодернизма и «Гамлета» – да! Для желающих побывать на «Тарантино» в театре – да! Для поднятия настроения и жизненного тонуса – однозначно! Да и для философов будет поиграть с чем!)) Так что… ответ – однозначно быть!
ЗЫ А актеры молодцы, что да, то да!
* * *
* * *
Так уж совпало в моей голове: Кастанеда и посещение "Вечера памяти Туза"... Странно все же, учить правильно жить. Это как если бы Туз начал нести свет своей философии в массы: отношение к жизни и смерти, как быть свободным, понятие "Brave", роль алкоголя в жизни воина, практические занятия. А потом у него бы появились ученики. По сути не худший вариант был бы...
* * *
В своем эссе «Восхваление кельтов» Гилберт К. Честертон писал: «Ирландцев господь лишил разума. Их войны полны радости, а песни — грусти». А ирландские поминки отличаются от свадьбы только тем, что на них веселится на одного человека меньше...
* * *
* * *

Previous